За пыльной дорогой смыкаются стены, И новое время взывает поститься. Тенистые волосы клочьями пены На чёрных губах, в поредевших ресницах. Что гадость, что гордость, что землетрясенье, Панама, Майами, Антананариву — Какая-то мода внушать опасенье, И выдать патроны, и жёлтую ксиву. Вместилище павших, волынка осевших, Конфузы, конвои, тринадцатый леший. На чёрных губах, от тоски не допевших — Безглавые слоги, колонною пешей. В твоей голове зверинец, звуки сирен в ушах. Но если внезапно сгинешь, я разучусь дышать. Ведь механизмы сердец наших смазаны общей кровью. В руки летят синицы, только грош им цена, Милые самоубийцы, вам нипочём зима. А ты заразишь меня страхом остаться нарциссом в полупустыне. В чёрных платьях белизна тел, размытых вальсом. Лица под панцирь, пряча от солнца руки в холодную нефть... Только нас вовсе здесь нет. А что там за люди, и дяди, и тёти, Пушистый снежок на недвижимых шапках, И недомоганье при гриппе и рвоте Вернётся на место в повальных осадках. Как папа, как мама, как светится лампа, Как гавкает пудель и кто в руководстве... Но нету никто, и вторая соната Уже зажигает сверхновое солнце.