Он ведал власть и Рима меч холодный, Понтийский муж, наместник и судья. А тот — в лохмотьях, кроткий и голодный, В чьих жилах — свет, а не людская тьма. Один держал в руке своей державу, Другой — в ладонях — целый мир унес. Один искал в толпе людской оправы, Другой — молчал среди шипов и роз. Пилат спросил: «Что истина, скажи мне?» И не дождался — умыл руки в прах. А Истина стояла в тесной римской тьме И отражалась светом на губах. Наместник Рима, воин и законник, Он не нашел в Нем ни одной вины. Но голос черни — как глухой исторг — Сильнее оказался тишины. Один — в багрянице, с золотым клеймом, Другой — в терновнике, в кровавом пурпуре. Один — во храме, с мраморным крестом, Другой — на древе, в жертвенной поре. И прокуратор, руки умывая, Не смыл воды — он смыл свою судьбу. И тень его, доныне неживая, Стоит в веках, как каменный упрек в снегу. Понтий и Пилат — одно лицо в веках: Судья, что судит, сам уже судим. И в каждом веке, в каждом дне, в грехах, Мы умываем руки — и стоим. Стоим у края, где молчит Свобода, Где Истина безмолвна и ясна. И слышим, как сквозь толщу лет и года Звучит вопрос, что не решить сполна. А Он — в пыли, в терновнике, в молчанье, Глядит на нас, как некогда на них. И в этом взгляде — не осужденье, а прощанье, И свет, что выше всех судов земных.