На кухне сумерки легли на старый стол, Я сняла обувь, ноги стëрты в . В руке кроссовок, след подошвы стёрся в ноль, А в сердце тлеет бесконечная любовь. Ступня горит ещё от пройденных дорог, Тяжёлый воздух в полумраке так густеет. Вложу в кроссовок чëрный мой носок, И лишь тоска внутри опять сильнее греет. Вдыхаю едкий пот из глубины, Сжимаю кожу пальцами до боли. Мне эти чувства больше не нужны, Хочу спастись от затянувшейся неволи. Сквозь горький дух твержу себе в тиши, Смывая образ твой на самом дне: Остынь, сердечко, больше не дыши, Пускай сейчас родится ненависть во мне. Мы в этой паре исходили сотни крыш, Сквозь дождь и слякоть шли вдвоём плечом к плечу. Теперь осталась только серая глушь, И я забыть тепло ладоней тех хочу. Внутри кроссовка сохранился терпкий след, Моей усталости и прожитого дня. Но почему-то средь душевных этих бед Мне твой парфюм мерещится, дразня. Вдыхаю едкий пот из глубины, Сжимаю кожу пальцами до боли. Мне эти чувства больше не нужны, Хочу спастись от затянувшейся неволи. Сквозь горький дух твержу себе в тиши, Смывая образ твой на самом дне: Остынь, сердечко, больше не дыши, Пускай сейчас родится ненависть во мне. Казалось, резкость выбьет память насовсем, И отвращенье оборвёт глупую нить. Я создала себе спасительный эдем, Чтоб образ твой навеки осквернить. Но даже этот едкий, въедливый угар Не заглушает тихий отзвук прежних фраз. В руке кроссовок держит мой немой кошмар, И слёзы капают из воспалённых глаз. Дышать глубже, терпеть, забывать, Выжигать эту слабость дотла. Я устала без толку страдать, Я почти до финала дошла. Остывает потёртый кроссовок в руке, Тает вечер в холодном окне. Тихий шепот звучит вдалеке: Ненависть, родись во мне. Ненависть, родись во мне.